При виде кадров насилия и беспорядков, вспыхнувших в середине октября в Милане, Турине и Болонье и чем-то похожих на то, что мы уже наблюдали во Франции, нельзя не осудить случившееся: насилие нужно остановить, а те, кто к нему прибегал, должны ответить за содеянное. И все же, чем яснее в последующие часы проступала картина произошедшего, тем сильнее охватывала оторопь: многие из тех, кто штурмовал магазины, рушил все на своем пути и сеял панику среди прохожих, — совсем дети, от двенадцати до пятнадцати лет. К тому же, как рассказывает отец Клаудио Бурджо, встречавшийся с задержанными в тюрьме Беккариа, «к акциям студентов и социальных центров они отношения не имеют; эти погромщики ничего не смыслят в политике». Вполне законно спрашивать, не пытался ли кто-то использовать их в своих целях и каковы идейные корни их поступков, но надо признать: перед нами новое явление — взрыв немой ярости, насилие где-то между игрой и безудержной разрядкой. Это симптомы глубокого неблагополучия, которое должно заставить задуматься всех нас, взрослых.

Много лет назад Пазолини уже говорил о «молодежи, одновременно самонадеянной и подавленной из-за глупости предлагаемых ей школой и телевидением образцов (сегодня эта глупость многократно умножилась из-за интернета) и в то же время их недостижимости», о молодежи, которая «неудержимо стремится быть либо агрессивной до преступности, либо пассивной до несчастья». Сегодня мы видим таких молодых людей.
В подростках, участвовавших в беспорядках, я вижу смятение, свойственное тем, кто не находит вокруг себя собеседников, с которыми можно говорить, которым можно задавать вопросы, на которых можно выместить злость. Потерянные дети из «нетландии», им не с кем думать о будущем, и в конце концов они начинают говорить исключительно на языке насилия. По документам родители есть, но, возможно, нет взрослых, способных порождать, сопровождать, указывать дорогу и первыми идти по ней. Однако, если не к кому обратиться с радикальными вопросами, сомнениям некуда выплеснуться, и тогда вспыхивает гнев, потому что никто не слушает, а то, что способен предложить мир, слишком ничтожно (или недостижимо) по сравнению с ожиданием сердца.

На днях одна женщина везла своего больного сына на сеанс радиотерапии и слушала по радио новости о погромах. Подросток, встревоженный жестокими сообщениями в классном чате, отвечавшими ненавистью на ненависть, вдруг сказал матери: «Вот бы учитель итальянского прочитал моим товарищам страницы из „Обрученных“ о хлебном бунте». Поразительно, что мальчик, в момент, когда у него были все причины, чтобы замкнуться в себе, переживал за друзей и хотел, чтобы у них была альтернатива слепой ярости. Поразительно и то, что в поисках этой альтернативы он подумал именно о школе и о месте в романе, где Мандзони с горькой точностью описывает парадокс толпы, пытающейся разрешить проблему голода штурмом печей и разрушающей как раз то, в чем она так отчаянно нуждается. Я спрашиваю себя: какой опыт школы переживает этот мальчик? И какой опыт он должен переживать в семье, чтобы вести такой диалог с матерью?

Мне кажется, недавнее насилие не до конца описывает сущность этих ребят. Сердце каждого человека соткано из всеобъемлющего желания блага, истины, справедливости. Насилие свидетельствует скорее об отсутствии: отсутствии цели, ради которой стоит что-то делать вместе. Когда нет горизонта смысла, когда нет надежды, невозможно строить, остается только разрушать. А катастрофические прогнозы, с помощью которых часто описывают будущее мира и которые особенно тяготят молодое поколение, лишь усугубляют этот процесс.

Чтобы подросток не занимался лишь уничтожением того, что находится перед ним, он должен встретиться с кем-то, кто покажет ему ценность созидания. Так случилось со мной в переходном возрасте. В этом смысле подлинная острая проблема воспитания заключается не только в отсутствии ориентиров у ребят, но прежде всего — в растерянности нас, взрослых, нередко поглощенных «более важными вещами». Нужны не идеальные взрослые, а, если выражаться словами британского педиатра и детского психоаналитика Дональда Вудса Винникотта, взрослые «достаточно хорошие», то есть способные передавать другим доверие к жизни. Нужны отцы, матери, учителя, воспитатели, «достаточно хорошие» не потому, что у них имеются ответы на все, но потому, что они совершают путь, живут с предположением о смысле, не перестают задаваться вопросами, а значит, умеют встречать сомнения, вопросы и даже злость, не отказываясь от попыток отличать добро от зла. Мы не можем уклоняться от такой ответственности.

Лев XIV поставил в центр своей энциклики Magnifica humanitas библейский образ Неемии, который не ограничивается плачем над развалинами Иерусалима, а созывает семьи и вверяет каждой из них восстановление части стен. Никто не в состоянии в одиночку справиться с подобным кризисом, но на каждого возложена забота о «его» участке стены: на родителей — дома, на учителей — в классе, на предпринимателей — на предприятии, на воспитателях — в оратории или в каком-то учреждении. Вот почему важно внять папе, призвавшему давать жизнь «воспитательным союзам», где и ребята могут строить свою часть стены. Вместе.