«Открываю Библию на первой попавшейся странице и нахожу вот что: „Господь — убежище мое“. Отъезд все-таки нагрянул довольно неожиданно. Мы покинули этот лагерь с песней. До встречи». Почтовая карточка с этими словами была найдена на обочине железнодорожной линии, проходящей через пустошь недалеко от Ньювесанса. Она была адресована Кристине ван Нотен и подписана 7 сентября 1943 года. Этти Хиллесум, двадцатидевятилетняя голландская еврейка, выбросила ее из двенадцатого вагона состава, направлявшегося в Освенцим, где она погибла два месяца спустя.

Можно ли идти в газовую камеру с песней? Можно ли переживать ужас Шоа, видеть, как умирают друзья и родные, как рушатся планы и мечты, и сесть с легким и радостным сердцем в поезд, который отвезет тебя навстречу жертве и смерти? В той открытке запечатлена целая жизнь — короткая и одновременно настолько полная, что сердце замирает и рождается множество вопросов. Этти оставила нам дневник и письма, охватывающие три последние ее года, где шаг за шагом она сама задается вопросами и рассказывает, как ищет ответы и все больше узнает себя. Они переведены на множество языков мира и опубликованы огромными тиражами. В марте книга под названием «Я никогда и нигде не умру» вышла в российском издательстве «Гранат».

Эстер Хиллесум родилась в Мидделбурге на побережье Северного моря в буржуазной семье. Ее отец возглавлял лицей и преподавал классически языки и словесность. Мать в 1907 году бежала из Черниговской губернии в Голландию от еврейских погромов. У Этти было двое братьев, подобно ей одаренных умом и талантом: Миша, один из наиболее многообещающих европейских пианистов, и Якоб, которому прочили блестящую медицинскую карьеру после того, как в семнадцать лет он открыл новый белок.
Сама Этти изучала юриспруденцию и славянские языки, а также занималась психологией, но, как она часто повторяла друзьям и самой себе, ей хотелось стать писателем. По сути, она им уже была.
В дневнике, написанном в том же городе и в тот же период, что и знаменитый дневник Анны Франк, больше драматичных перипетий, чем в любом романе. Он описывает грандиозный человеческий путь, путь расширения разума, чувств, сердца, встреча за встречей, страдание за страданием. Этти переживает его с удивительной осознанностью и душевной силой, со все более ясным пониманием того, как обстоят дела. Откуда берется в ней эта сила?



Прежде всего, она рождается благодаря сердцу, не знающему покоя, сердцу, влюбленному в Рильке и блаженного Августина, в Леонардо и Достоевского. Тысячу раз тысячью способов оно заставляет ее говорить: «Я хочу чего-то, но не знаю чего». Новый горизонт распахивается для нее во встрече с человеком, который оставит в ее жизни глубокий отпечаток, — Юлиусом Шпиром. Последователь Юнга, он был вдвое старше ее и являлся отцом «психохирологии» — анализа личности и терапии, в основе которых — изучение линий на ладони. Шпир, безусловно, обладал незаурядной глубиной и харизмой, его влияние на девушку, чьим любовником (не единственным) он станет, неоспоримо. «Он взял меня за руку и сказал: ты должна жить так», — записала Этти в дневнике, который начала вести скорее всего по совету того же Шпира. Она упоминает его имя постоянно. Однако заслуга его прежде всего в следующем: «Он совершил с моей личностью великое дело: раскопал внутри меня Бога и привел Его к жизни. И теперь уже я продолжу раскопки в поисках Бога в сердцах всех людей, с которыми встречусь».

В отношениях со Шпиром и с друзьями, упорно держась опыта («той единственной реальности, которую нельзя отменить спорами: образы могут быть запятнаны и уничтожены»), Этти преодолевает сомнения, порождаемые душой и трагедией вокруг. «Страх жить по всем фронтам. Полное отчаяние. Отсутствие доверия. Отвращение», — резюмирует она в одной из записей осенью 1941-го. Эти чувства всколыхнутся еще не раз, но для нее они не помеха, а шаги на пути.

Идя по нему, пишет Этти, нужно «думать сердцем», потому что «должны же быть у нас другие органы, помимо разума», и именно они позволяют встречать, и понимать, и обнимать вещи, которые кажутся невозможными. Отсюда рождается и ее задача: «Быть думающим сердцем этих бараков». В ней говорит не самонадеянность, а уверенность в том, что лишь думающее сердце, сердце смотрящее и любящее может выстоять перед безумием войны и Шоа: ради себя и ради других.

Постепенно страницы дневника становятся молитвой, непрерывным диалогом с Богом: «Возьми меня за руку, я пойду за Тобой, как умница, и не буду слишком сопротивляться». Этти все больше заглядывает в себя и делает открытие: «Во мне есть очень глубокий колодец. А в нем — Бог. Иногда я могу добраться до Него. Но бывает, что колодец забит камнями, щебнем, и тогда моего погребенного Бога нужно откапывать». Каждый день наполнен для нее неустанными поисками сути. «Я так привязана к этой жизни. Что ты понимаешь под „этой жизнью“? Удобную жизнь, которую ты ведешь в данное время? Действительно ли ты привязана к голой, совершенно голой жизни в том виде, в каком она тебе представится, выяснится лишь с течением лет».

Удивительно наблюдать, как расцветает ее вера, все более конкретная и личная. Этти приходит к мысли, что, чтобы познать вещи по-настоящему, чтобы обладать ими, нужна дистанция: «Нужно уметь жить и без книг, и без чего угодно другого. Но всегда будет маленький видимый кусочек неба, и всегда вокруг меня будет место для сложенных в молитве рук». Она все больше открывается для реальности: «Если уж начинаешь что-то принимать, не нужно ли принять все?»

В ней зреет безвозмездная любовь к вещам, потому что они есть, а не потому, что они могут ли должны принадлежать ей. На одной замечательной странице Этти описывает этот опыт, рассказывая о прогулке на закате. «Раньше, если я находила красивый цветок, мне больше всего хотелось его прижать к себе или съесть. Труднее было, если речь шла о прекрасном виде, пейзаже, но ощущение было такое же. Я была слишком чувственной, слишком настроенной на „безраздельное обладание“… Это была сильная физическая потребность обладания. <…> Но недавно вечером я отреагировала не так. Я с радостью обнаружила, как, несмотря ни на что, Божий мир прекрасен. Я наслаждалась в сумерках таинственным, тихим видом. Наслаждалась интенсивно, как и раньше, но… реальней. Мне больше не хотелось „владеть“ им». По-христиански это зовется целомудрием.

Тем временем вокруг творился ад, и Этти не смотрела со стороны, а вошла в него. В июле 1942 года она устроилась машинисткой в Еврейский совет — орган, выступавший посредником между немцами и еврейской общиной, а фактически управлявший потомками евреев, которых собирали в лагере Вестерборк, откуда каждый вторник отправлялись поезда в Освенцим. Более ста тысяч человек попали оттуда в газовые камеры. Этти решила отправиться туда и остаться. В лагере она помогала больным, семьям, организовывала доставку посылок с едой, сидела с детьми. Она отдавала всю себя без остатка и постепенно подходила все ближе к краю пропасти — добровольно, свободно.

Вестерборку посвящено немало страниц дневника: люди, ожидающие смерти, бараки, борьба за штампы, способные подарить лишнюю неделю жизни, переживание за родителей и братьев. От некоторых эпизодов перехватывает дыхание: «Меня зовет девочка. Она сидит на своей койке, глаза широко распахнуты. У нее тонкие запястья, худое и прозрачное личико. Она частично парализована, только-только начала снова ходить. „Ты слышала? Мне нужно уезжать“, — шепчет она: „Какая жалость, да? Подумать только, что все, чему ты научилась в жизни, было напрасным трудом“». Не обходится и без свойственной Этти иронии. Как, например, когда ей говорят, что пришла пора и ей уехать, а потом оказывается, что это «ошибка»: «Немного странное слово —„ошибка“. Как будто с другими это не так».

Она пытается искренне смотреть и на мучителей, ища в них крупицы человечности, как бы глубоко они ни были запрятаны. Ее взгляд чист и лишен ненависти: «Я знаю, что у тех, кто ненавидит, есть на то веские причины. Но почему мы всегда должны выбирать самый простой и дешевый путь?» «Эта земля могла бы вновь стать чуть более пригодной для жизни, благодаря одной только любви, о которой еврей Павел писал жителям Коринфа».

В этом «странном состоянии скорбного счастья» рождается таинственная и безграничная потребность: помогать Богу, служить Ему, участвовать в Его таинственном деле: «Если Бог перестанет мне помогать, тогда я должна буду помочь Ему». Это не богохульство: это желание, чтобы человек оставался человеком, чтобы он не потерял себя в трагедии. «Я всегда буду стараться, насколько это получится, хорошо помогать Господу, и если мне это удастся, ну, тогда удастся и с другими».

В конце концов ее целью становится всеохватная, безусловная, безвозмездная любовь к другому человеку, любовь радикальная: «Когда я молюсь, я никогда не молюсь за себя, я всегда молюсь за других... Если молишься за кого-то, ты посылаешь ему часть своей силы». Последнее предложение дневника говорит об этом всего в шести словах: «Хочется быть пластырем на стольких ранах».