В 1902 году молодой поэт Франц Каппус отправил Райнеру Марии Рильке письмо, к которому приложил несколько своих сочинений. Он просил высказать мнение о характере его стихов. Юноша требовал однозначного вердикта: настоящая это поэзия или нет, — но получил совершенно неожиданный ответ. Рильке советует ему не сравнивать себя ни с кем в том, что касается сути его стихов, поскольку любое суждение извне, положительное или отрицательное, рискует отвлечь молодого поэта от единственной задачи, благодаря которой можно понять истинную природу поэтического призвания (как, впрочем, и всякого призвания). И состоит эта задача в том, чтобы вернуться в самого себя, спуститься до самых сокровенных своих глубин и спросить себя: должен ли я писать? Смысл этого вопроса Рильке поясняет так: «Если ответ будет утвердительным, если у Вас есть право ответить на этот важный вопрос просто и сильно: „Я должен“, тогда всю Вашу жизнь Вы должны создать заново, по закону этой необходимости; Ваша жизнь — даже в самую малую и безразличную ее минуту — должна стать заветным свидетельством и знаком этой творческой воли».

Этот небольшой эпизод говорит о том, какое видение поэзии пронизывает творчество Рильке. Прежде всего, поэзия проистекает из необходимости, сравнимой с той, благодаря которой растет дерево. Поэт «подчиняется» ей, более того, единственное, что в его силах,— это согласиться на такое подчинение. Рильке рассматривает поэзию не как профессию или увлечение, не как одно из многих занятий, а как необходимое действие, способное сформировать человека, потому что в отношение с этой необходимостью включено все его существо: личность развивается и возрастает только в силу ее отношения с языком. Язык же для австрийского поэта — не просто средство коммуникации или хранилище знаков и значений, а воплощение, проявление изначальной и непосредственной связи человека с миром. В некотором смысле можно утверждать, что поэтический язык есть форма, способная воплощать отношения человека с его истоком, который для Рильке выражен в слове «детство».

Детство для поэта — важнейший период в жизни человека, когда опыт реальности переживается в полноте, одухотворенный прямым, а не опосредованным отношением между человеком и Богом. Поэзия восстанавливает эту связь, будучи плодом момента, в который в поэте пробуждается «простое изумление» всем сущим, подобное изумлению ребенка при первой встрече с окружающим миром. Изумление рождается в тот миг, когда поэт переживает «священную» сторону реальности. И тогда у него возникает желание хранить в целостности и непорочности отношение с вещами, не поддаваясь искушению присвоить их, вырвать из общей картины, в которую они вписаны. Поэзия — не что иное, как способ выразить, высказать мысль, не отделяя высказывание от всего остального, не подчеркивая одно, пренебрегая другим (как происходит в разговорном или информативном языке, дающем сведения о чем-то и выделяющем тот или иной аспект). Она позволяет высказанному вернуться к его истокам, на свое место, и тем самым гармоничный и священный порядок вещей не нарушается, а, напротив, вновь устанавливается.

По мнению Рильке, нелегко возродить во взрослом человеке потерянный рай детства, время, в которое ощущается богатство мира. Поэт сознает, что для осуществления императива «я должен», требуется постоянный труд и усердная молитва. Именно молитва для него является способом упорного возвращения к себе, позволяющим достичь сердцевины своей души, где обитает Бог. И чтобы она обрела полноту смысла, необходимо, говорит Рильке, одиночество — не как отстраненность или разрыв отношений с миром, направленный на размышление о самом себе и спасение собственной души, а как состояние, позволяющее вызреть тому, что Бог, предваряя любую мысль или догадку человека, уже посеял в нем. «Уйти в себя, часами не видеться ни с кем — вот чего надо добиться. Быть одиноким, как это с каждым из нас бывает в детстве, когда взрослые ходят мимо, и их окружают вещи, которые кажутся нам большими и важными, и взрослые выглядят такими занятыми, потому что тебе непонятны их дела. И когда ты, наконец, увидишь, что все их дела ничтожны, их занятия окостенели и ничем уже не связаны с жизнью, почему бы и впредь не смотреть на них, как смотрит ребенок, смотреть как на что-то чужое, из самой глубины своего мира, из беспредельности своего одиночества, которое само по себе есть труд, и отличие, и признание?»

Как дереву нужны вода и свет, так человек нуждается в молчании и терпении, которые становятся особенно действенными как раз в моменты одиночества. Его вершина — сочинение поэзии, когда поэт дает голос тому, что желает и должно выразить себя. Важно подчеркнуть: поэзия не плод того, что желает и должен выразить поэт, отвечая тем самым на личное впечатление или чувство. Она возникает от того, что требует осуществления независимо от воли поэта. В этом ее можно уподобить молитве, смысл которой — в поддержании и поощрении внутренней необходимости, действующей в нас.

Рассуждая о том, как появляется произведение искусства, 23 апреля 1903 года Рильке пишет: «Родиться может лишь то, что выношено; таков закон. Каждое впечатление, каждый зародыш чувства должен созреть до конца в себе самом, во тьме, в невысказанности, в подсознании, в той области, которая для нашего разума непостижима, и нужно смиренно и терпеливо дождаться часа, когда тебя осенит новая ясность». Таким образом, быть художником — значит «отказаться от расчета и счета, расти, как дерево, которое не торопит своих соков и встречает вешние бури без волнений, без страха, что за ними вслед не наступит лето. Оно придет. Но придет лишь для терпеливых, которые живут так, словно впереди у них вечность, так беззаботно-тихо и широко».

В замечательном письме о христианстве, датируемом 1922 годом, мы находим глубокие мысли Рильке о смысле личности Иисуса. Поэт говорит о привязанности, возникающей в человеке по отношению ко всему сущему. Иисус же — Тот, Кто явил Себя людям, чтобы они учились позволять сущему быть и цвести. Творение для поэта исполнено Христова присутствия, повсюду находятся Его знаки. Чтобы описать, как Рильке ощущает присутствие Христа во всех вещах, можно прибегнуть к прекрасному выражению Симоны Вейль, которое так созвучно его восприятию. Французская мыслительница видит в творении не что иное как «нежную улыбку, которую Христос обращает к нам посредством материи». По мнению Рильке, сущность Иисуса заключается прежде всего в том, чтобы указывать. Он Тот, Кто указует на Бога, а не подменяет Его, провозглашая Богом Себя. Природа знака состоит в том, чтобы указывать, то есть помогать смотрящему через знак обращаться к чему-то иному. Пришествие Иисуса для поэта служит лишь одной цели: чтобы взор человека не останавливался на том, что он видит, и прозревал за сущим Иное. Иное тут следует понимать не как «идею» или «двойной смысл» реальности, словно она состоит из разных измерений или отсылает к чему-то еще, к чему-то большему. Не означает оно и загробную жизнь. Как бы парадоксально ни звучало, Иное — то, что уже есть, «сокровище, которое, если использовать его правильно, может наполнить нас счастьем до самых краев наших чувств».

Человек по натуре своей «слеп» и не в состоянии в одиночку заметить богатство реальности. Рильке подсказывает молодому поэту и нам: «Если Вам Ваш день покажется бедным, не вините его, вините себя, скажите себе, что Вы недостаточно поэт — вызвать его сокровища».

В письме о христианстве австрийский поэт восстает против морализма и аскетизма и утверждает, что нелепо сводить весть Иисуса к призыву отказаться от вещей и отстраниться от мира в поисках высшей реальности. Сейчас, в период Адвента, с новой силой звучит вопрос о глубоком смысле времени, предваряющего Рождество, времени ожидания Его воплощения. Рильке заставляет нас задуматься о том, что Иисус грядет, не чтобы вырвать нас из мира, но чтобы привить нам должное обращение с вещами. Он грядет, чтобы напомнить о священной природе вещей, научить нас «относиться к вещам правильно, с сердечной любовью, с изумлением, как к нашим, как к вещам преходящим, неповторимым».